МАСТЕРСКАЯ ЯНА АНТОНЫШЕВА |

Старый Город

Союз Художников России

Антонышев Ян Анатольевич

Родился 13 июля 1965 года в городе Ленинграде.

В 16 лет уже создал художественную группу своих единомышленников: «Старый Город».

В 1985 закончил отделение реставрации Художественного училища имени В. Серова, теперь, имени Н. Рериха.

Всегда имел острый интерес к старым вещам, старым произведениям и прошлым эпохам, тем самым был поставлен перед выбором — остаться реставратором, восстанавливать разрушенные временем произведения искусства, или сохранить отзывчивость и современность мышления, проницательный глаз для видения и запечатления города, облагороженного стариной. Став профессиональным мастером, посвятил своё творчество принципам, сформулированным в главном девизе группы «Старый Город» — внимательно всматриваться в городской ландшафт, чувствовать пульс его жизни, изучать городскую жизнь, сочувствовать ей и сохранять историческую старину Петербурга.

Член ТОМХИ С 1985 года.
Член Союза Художников с 1992 года.

Выставки в Выставочном центре СПбСХ
• 2015 г. — «Событие на картине»


Видео

Телепередача «Петербург будущего»

Художник Ян Антонышев | Галерея 14/45

ЯН АНТОНЫШЕВ

«В этом городе старом…»

PANARAMA: Yan Antonyshev

АЛЕКСАНДР ГОРОДНИЦКИЙ «МОЙ ПИТЕР» КОЛОМНА

ТЕЛЕКАНАЛ «САНКТ-ПЕТЕРБУРГ»

Таллин.


Абориген Коломны

Дом вместе с соседними предназначен на снос. По плану, в 2011 году с этого места потянут мост на Васильевский остров. К первому декабря все жильцы должны съехать, но мечтательный Ян не торопится.

 

Эта мастерская для него всё. Он давно рисует Петербург, исчезающий под ударами современной застройки. Однако город все еще жив.

Мастерская

Ян получил мастерскую двадцатилетним юношей. Тогда он был самым молодым в Союзе художников. По тем временам это была неслыханная удача! Никто не верил, что дадут, но, как говорит Антонышев, дуракам везет. Ян объясняет:

 

Читать далее

– Я здесь постоянно живу с 1985 года, а мне говорят, что официально я значусь здесь только до 1992-го. Как это? Я же вроде что-то платил? «Да, – говорят, – но вас здесь нет». Договора не существует. Последние пять лет даже не могут взять с меня никаких денег. Я хожу, по-честному, говорю:

– Сколько?

– Нисколько!

– Как нисколько? Я живу. Я пока живу…

– А мы не можем с вас, потому что вас нет.

– А я же все-таки есть…

При этих словах Ян стучит по дереву…

ОРЕРА.

Стены мастерской хранят на себе следы всех 25 лет, что Ян Антонышев трудится здесь. Смотрю на фотографии, детские рисунки, маленькие зарисовки, приколотые к стене, и, конечно, на сказочные картины Яна.

Каждый сантиметр стены, каждый предмет связан со множеством событий. А любая история Яна Антонышева – фантастическая байка, яркая и выразительная, как и его картинки.

Вот африканские маски. Их Ян делал вместе с сыном Иваном. Вот старый шкаф; его он тащил наверх вместе со второй женой. На стенах автографы приходивших когда-то в гости друзей, приколотые открытки с пожеланиями ко дням рождения. Афиша первой официальной выставки. Вот этот рисунок сын сделал, когда тонул «Курск».

– Мы смотрели новости, – рассказывает Ян. – Тогда еще была надежда, что моряки живы. Ваня за 5 минут нарисовал подводную лодку и какого-то человека рядом. Я спросил: кто это? А он мне: «Папа, не узнаешь? Это же ты. Ты их спасешь». Да… Не удалось спасти. Грустно…

Повсюду в мастерской написано слово «ОРЕРА»: на стуле, на котором я сижу, на покрывале на кровати, на картинах, на стенах. Это любимое слово Яна. Он объясняет, что оно грузинское. Интернет подсказывает, что «орера» – это идиома, непереводимый припев к песням грузинского народа, выражающий оттенки радости и веселья. В жилах Яна течет толика грузинской крови. Ян поясняет:

– Дед мой, Валерий Талантов (хороша фамилия, да?), был грузин, профессор, по образованию – патологоанатом. У него была любимая шутка. Когда бабушка говорила, что внук заболел, он невозмутимо отвечал: «Ну что, вскроем, посмотрим…»

Когда именно орера появилась в лексиконе художника, для Яна загадка.

Пальтуха и музы

Демонстрируя экспонаты маленького «музея Яна Антонышева», художник надевает старое пальто из грубого драпа. На нем красками нарисован старый город.

– Эту пальтуху, – рассказывает Ян, – у меня хотела за бешеные деньги, нет, как она сказала, за любые деньги купить Татьяна Парфенова, модельер. У нее на Невском бутик. Когда я занимался боди-артом, она однажды пришла ко мне. Ребята говорят: «Сама Парфенова пришла, вах!» А мне как-то… В общем, входит, говорит:

– Во! Покупаю эту пальтуху!

А я говорю, неа…

– Как это «неа», когда я даю за нее, сколько скажете.

Так и не продал, короче. Пошел на принцип, зато пальтуха сохранилась.

Ян предлагает мне чай с мороженым и ужасно извиняется, что так плохо подготовился к приходу музы. Они у него бывают редко. Застенные музы не в счет.

– В соседнем здании баня, – объясняет художник, – я высчитал, что как раз за моей стенкой должен быть женский люкс.

Тарковский.

Кумир Яна – Андрей Тарковский. На всех своих картинах художник рисует трехцветный детский мячик. Он раза два прокатывается внутри космической станции в фильме «Солярис». Эти эпизоды произвели на Яна сильное впечатление. Для Тарковского этот мячик был своего рода загадкой. Он случайно попал в кадр во время съемок, и Андрей решил его оставить. Путешествуя с женой и дочерью по Парижу, Ян не мог не навестить могилу любимого мастера.

– Кладбище находится километрах в 60 от Парижа, – вспоминает Ян, – на «рэре» надо ехать. Очень мне нравится это название французского метро, с ОРЕРА созвучно. Потом на автобусе, потом кладбище надо еще найти. Пока мы его искали, температура перевалила за 32 градуса. Представь, два часа добирались по этой жаре. Кладбище огромное, карты нет. Спросить не у кого, словно вымерли все. Еле нашли. С собой у меня был литр, догадайся чего? Естественно, водки. Что у нас еще русский человек несет на кладбище?

Я думал, принесу, но пить не буду. Ага… На этой жаре, на этом кладбище, на могиле Тарковского я приговорил всю бутыль с маленьким мандаринчиком и сел под красным кленом счастливый. Положил свой трехцветный глиняный мячик. Сижу, медитирую.

Подъезжает огромный двухэтажный автобус с русскими туристами. Вся эта компания вываливается. Половина даже не знает, куда их привезли. Я сижу такой вот… хороший уже, в довольно болезненном виде после жары и водки. Туристы своего гида спрашивают:

– Извините, а кто этот человек?

Она отвечает:

– Мы сейчас на могиле режиссера Тарковского. Судя по виду, это несчастный родственник, он страдает.

Бутылку пришлось спрятать. А страдал я действительно очень сильно.

Почему стал художником

– В художники я пошел с подачи деда, – говорит Ян. – Он занимался художественной фотографией. С детства я видел его с камерой, как он потом что-то ретуширует. Проникся, видимо… Кроме того, он меня силой заставил. В пятом классе к нам в школу пришел какой-то дядя и стал отбирать нас, как лошадей. Подошел ко мне, посмотрел, похлопал по плечу и говорит: «Ты теперь записан в секцию конькобежцев!» В секции конькобежцев выдавали бананы каждый месяц, а летом вместо коньков – ролики.

Дед, когда про это узнал, сказал: «Какой спорт, какие конькобежцы!» Взял меня за шиворот и повел в художественную школу.

Потом я пошел в Серовское училище. Сейчас оно имени Рериха. Все думают, что Серовское училище в честь Серова, который «Девочку с персиками» нарисовал. На самом деле этот Серов был председателем Союза художников Ленинграда с 1937 по 1953 год. Он рисовал «Взятие Зимнего» и всякое такое…

Из этого училища меня раза четыре пытались отчислить. Вон там висит Ван Гог. Это точная копия. У нас было задание сделать репродукцию кого-нибудь из старых мастеров. На него давалось полтора месяца. Вся группа, в основном девчонки, чинно ходила в Эрмитаж, и все полтора месяца они рисовали копии голландских мастеров. А я полтора месяца играл в футбол и ничего не делал. Когда до сдачи осталось два дня, мне сказали: «Еще одна двойка, и без вопросов – на вылет». Я вырезал из «Огонька» репродукцию автопортрета Ван Гога и за одну ночь скопировал. Вроде получилось. Принес сдавать. Препод мне говорит:

– Опять ты, Антонышев, издеваешься!

Я отвечаю:

– Кто скажет, что это не старый мастер, пускай убьет меня на месте.

Старый город

Ян – участник и один из основателей группы художников «Старый город». Он с гордостью рассказывает, что они появились раньше знаменитых «Митьков», в 1981 году. Тогда они на модный в те времена английский манер называли себя Old town people.Каждый год 6 сентября день рождения группы отмечается на Канарах (на Канонерском острове. – Прим. авт.). В следующем году юбилей – «Старому городу» 30 лет. Однако единственным материалом о группе, который смог найти Ян, был маленький черно-белый буклетик.

– Мы против публичности – отшучивается он. – Хе-хе, звучит, как Мы, Николай Второй, хотя, если честно, нас всего пять человек. На время выставок появляются еще человека 3 – 4. Так что бывает и больше…

Все члены группы любят старые домики Коломны, подернутые патиной времени. Ян и сам весьма похож на такой дом, готовящийся к сносу. Запылившийся фасад, двор, полный историй, и слегка поехавшая крыша…

Отчасти виноват в этом он сам. В его рассказах часто мелькает что-то вроде:

– Выставку мне помогал делать Миша Талалай, журналист, филолог, специалист по русской христианской культуре. Он меня в Италию возил, хотел там оставить. Но мы с ним подрались, и я не остался…

Братва

Ян вспоминает лихие девяностые. Картины тогда спасали ему жизнь.

– Как-то раз мы с моей давней подругой Сюзанной пошли в Дом актера на десятилетие «Терем-квартета»… Я был их штатным художником и другом. Помимо юбилейного банкета музыканты устроили мою маленькую персональную выставку.

Сьюзи стояла и ела мороженое, которое я ей купил. Она пьет только пиво, а как раз его и не было. Оставил ее буквально на пару минут, чтобы сбегать в магазин.

Возвращаюсь, вижу – стоит рядом с ней вот такая туша в сереньком костюмчике и ест ее-мое мороженое! Как коршун налетел, говорю: «Ты че, козел, делаешь?!» А для них козел – самое страшное оскорбление. Можешь крыть их матом как угодно, но за козла, как говорится, ответишь. Он легко меня своей рукой, которая в два раза больше моей, схватил и говорит: «Ну все, парень, тебя надо убить».

Когда мы позже подружились, он рассказывал, что убивать меня, может, он бы и не стал, но без рук и без ног оставил бы. Объяснял: «Ты ведь это перед Коляном мне сказал, а он бы рассказал потом братве».

Идем, у серенького пиджачка, вижу, во внутреннем кармане пистолет, и он за ним полез. Говорит: «Ну че, может, здесь?» Второй тащит меня на черную лестницу. Дуракам везет! Перед ней два маленьких зальчика, где выставка. Проходим мимо, я говорю:

– Во, мужики, смотрите, это я.

– Мы-то видим, это картины. Это блин да-а… А ты-то че?

– Так это я – автор…

– Да ну?

– Глядите, эта фигурка – это ж я!

Посмотрели – действительно я. Подружились, потом два дня вместе праздновали это дело.

Картины.

Пастели Яна находятся в музеях Нарвы, Италии и даже в новой пинакотеке Мюнхена. В Питере вы их не найдете ни в одной галерее города. Его не продают в сувенирных лавках. Почему? Ян объясняет:

– Если ты засветился на какой-то рубашке, чашке или чем-то таком, продающемся массово, то ты переходишь из разряда искусства в ремесло. Не хочу хвастаться, но я числюсь в каком-то списке 10 – 15 лучших, понимаешь ли, питерских графиков. Меня поздравили вначале, а потом сказали, чтоб не радовался. Потому что список есть, но он негласный. Так что большого размера картинки мои не вывезти. Нужно разрешение, документы, подписи. Просто так не вывезешь меня. Как-то это даже обидно…

Ян провел меня по любимым местам в Коломне. Показал героев своих картин – Калинкин мост, дом-утюг, старые дворы с деревянными сараями и остатками от детской площадки, где сушится белье. В этих «старых домиках» люди видят запылившиеся фасады, облезлые стены – всего лишь дом номер один на старой улице.

Смотрю на картины Яна и как будто надеваю волшебные очки. Становятся видны и понятны сказочные метаморфозы. Вот он, вроде то же самый дом, только другой, на берегу океана. Называется «Дом один». Один, совсем один, понимаете? Печально, но не трагично, ведь это сказочная картинка: на ней есть лестница в небо, а значит, не все потеряно. Эта волшебная лесенка есть почти на каждой картине Яна. И еще, конечно, трехцветный мячик в память о Тарковском. Плюс оберег на удачу – красно-белая лента. Рядом символ путешествий – колесо, а иногда рыба – собирательный образ женщин, проходивших через судьбу Яна.

Все, чем Ян живет, – это старые дома уходящего Петербурга. Только в них он черпает свое вдохновение. Если их продолжат сносить такими темпами, то лет через пять их совсем не останется.

– Здесь, – Ян показывает на картину, – изображена история с домом Рогова на Владимирском. От него оставили одну стенку. Теперь будет семь этажей, три этажа вниз – какой-то паркинг-шмаркинг. Придется уезжать во Флоренцию. Правда, когда я там жил, работать не мог. Из моего окна открывался вид на реку Арно и на Санта-Мария-дель-Фьоре с красным куполом. Это мой любимый собор после Троицкого. Так было красиво, что рисовать не хотелось.

Картинки я пишу довольно быстро: могу за неделю, могу меньше. Больше ценю эти вот почеркушки, – показывает маленькие карандашные наброски. – В них все уже есть, дальше чисто технически нужно перенести идеи на картину. Все мысли висят на стене, лежат на столе… Могут висеть полгода, год. Потом в определенный момент что-то щелкает, и я как в пасьянсе, по настроению выбираю.

На улице я давно перестал рисовать. Ужасно неудобно чувствую себя. Мне кажется, что на меня все смотрят.

В картинах Ян рисует себя, свои страхи и желания, надежды и мечты.

– Я с картинками вообще стараюсь очень осторожно, – поясняет он. Это же акт творчества. Что нарисуешь, то потом… воплощается, что ли..

Я вообще в мистику очень верю.

Картинку нарисовал, называется «Мастерская мечты». С балкончиком… Я ее пока никому не отдаю, жду, пока я туда перееду… Нет, в такую я, конечно, не перееду. Хотя дуракам везет, с этой же повезло. Мне говорят:

– Как! До Нового года осталось 4 – 5 месяцев, ищи адреса, тебя ж выкинут! Чего ты сидишь?

– А я сижу, чего-то жду. Жду, что придет добрый дядя и скажет: «А не хотите ли вот, адресочек вот есть такой вот, с балкончиком». Да…

Эпилог.

Ян рассказал мне много историй. Как он чуть не подорвал ко всем чертям завод ЛОМО, где отрабатывал 15 суток за оказание сопротивления милиции. Как удирал от лиловых негров в Париже. Как его приняли за буйно помешанного, когда он решил добровольно пойти в армию. Как его третьей жене выдавали в Русском музее скисшее молоко за вредность. Вот из таких историй-кирпичей и сделан его дом. Просто так его не снесешь. Однако прощаясь, Ян сказал мне по секрету, что, когда его выгонят из мастерской, он вынесет все картины на площадь Репина и сожжет. Надеюсь, мне удастся его отговорить. ОРЕРА!

(_текст и фото Мария Слепкова)


Translate »